до 1913(2)



БЫВШЕМУ ЧАРОДЕЮ



Вам сердце рвет тоска, сомненье в лучшем сея.

-«Брось камнем, не щади! Я жду, больней ужаль!»

Нет, ненавистна мне надменность фарисея,

Я грешников люблю, и мне вас только жаль.



Стенами темных слов, растущими во мраке,

Нас, нет, — не разлучить! К замкам найдем ключи

И смело подадим таинственные знаки

Друг другу мы, когда задремлет всё в ночи.



Свободный и один, вдали от тесных рамок,

Вы вновь вернетесь к нам с богатою ладьей,

И из воздушных строк возникнет стройный замок,

И ахнет тот, кто смел поэту быть судьей!



 — «Погрешности прощать прекрасно, да, но эту — 

Нельзя: культура, честь, порядочность... О нет».

 —  Пусть это скажут все. Я не судья поэту,

И можно всё простить за плачущий сонет!



ЧАРОДЕЮ



Рот как кровь, а глаза зелены,

И улыбка измученно-злая...

О, не скроешь, теперь поняла я:

Ты возлюбленный бледной Луны.



Над тобою и днем не слабели

В дальнем детстве сказанья ночей,

Оттого ты с рожденья — ничей,

Оттого ты любил — с колыбели.



О, как многих любил ты, поэт:

Темнооких, светло-белокурых,

И надменных, и нежных, и хмурых,

В них вселяя свой собственный бред.



Но забвение, ах, на груди ли?

Есть ли чары в земных голосах?

Исчезая, как дым в небесах,

Уходили они, уходили.



Вечный гость на чужом берегу,

Ты замучен серебряным рогом...

О, я знаю о многом, о многом,

Но откуда-сказать не могу.



Оттого тебе искры бокала

И дурман наслаждений бледны:

Ты возлюбленный Девы-Луны,

Ты из тех, что Луна приласкала.







В ЧУЖОЙ ЛАГЕРЬ



        «Да, для вас наша жизнь

        действительно в тумане».



          Разговор 20-го декабря 1909 г.



Ах, вы не братья, нет, не братья!

Пришли из тьмы, ушли в туман...

Для нас безумные объятья

Еще неведомый дурман.



Пока вы рядом — смех и шутки,

Но чуть умолкнули шаги,

Уж ваши речи странно-жутки,

И чует сердце: вы враги.



Сильны во всем, надменны даже,

Меняясь вечно, те, не те — 

При ярком свете мы на страже,

Но мы бессильны — в темноте!



Нас вальс и вечер — всё тревожит,

В нас вечно рвется счастья нить...

Неотвратимого не может,

Ничто не сможет отклонить!



Тоска по книге, вешний запах,

Оркестра пение вдали  — 

И мы со вздохом в темных лапах,

Сожжем, тоскуя, корабли.



Но знайте: в миг, когда без силы

И нас застанет страсти ад,

Мы потому прошепчем: «Милый!»

Что будет розовым закат.



АНЖЕЛИКА



Темной капеллы, где плачет орган,

Близости кроткого лика!..

Счастья земного мне чужд ураган:

Я — Анжелика.



Тихое пенье звучит в унисон,

Окон неясны разводы,

Жизнью моей овладели, как сон,

Стройные своды.



Взор мой и в детстве туда ускользал,

Он городами измучен.

Скучен мне говор и блещущий зал,

Мир мне — так скучен!



Кто-то пред Девой затеплил свечу,

(Ждет исцеленья ль больная?)

Вот отчего я меж вами молчу:

Вся я — иная.



Сладостна слабость опущенных рук,

Всякая скорбь здесь легка мне.

Плющ темнолиственный обнял как друг

Старые камни;



Бело и розово, словно миндаль,

Здесь расцвела повилика...

Счастья не надо. Мне мира не жаль:

Я — Анжелика.





ДОБРЫЙ КОЛДУН



Всё видит, всё знает твой мудрый зрачок,

Сердца тебе ясны, как травы.

Зачем ты меж нами, лесной старичок,

Колдун безобидно-лукавый?



Душою до гроба застенчиво-юн,

Живешь, упоен небосводом.

Зачем ты меж нами, лукавый колдун,

Весь пахнущий лесом и медом?



Как ранние зори покинуть ты мог,

Заросшие маком полянки,

И старенький улей, и серый дымок,

Встающий над крышей землянки?



Как мог променять ты любимых зверей,

Свой лес, где цветет Небылица,

На мир экипажей, трамваев, дверей,

На дружески-скучные лица?



Вернись: без тебя не горят светляки,

Не шепчутся темные елки,

Без ласково-твердой хозяйской руки

Скучают мохнатые пчелки.



Поверь мне: меж нами никто не поймет,

Как сладок черемухи запах.

Не медли, а то не остался бы мед

В невежливых мишкиных лапах!



Кто снадобье знает, колдун, как не ты,

Чтоб вылечить зверя иль беса?

Уйди, старичок, от людской суеты

Под своды родимого леса!



ПОТОМОК ШВЕДСКИХ КОРОЛЕЙ



О, вы, кому всего милей

Победоносные аккорды,  — 

Падите ниц! Пред вами гордый

Потомок шведских королей.



Мой славный род — моя отрава!

Я от тоски сгораю — весь!

Падите ниц: пред вами здесь

Потомок славного Густава.



С надменной думой на лице

В своем мирке невинно-детском

Я о престоле грезил шведском,

О войнах, казнях и венце.



В моих глазах тоской о чуде

Такая ненависть зажглась,

Что этих слишком гневных глаз,

Не вынося, боялись люди.



Теперь я бледен стал и слаб,

Я пленник самой горькой боли,

Я призрак утренний — не боле...

Но каждый враг мне, кто не раб!



Вспоен легендой дорогою,

Умру, легенды паладин,

И мой привет для всех один:

«Ты мог бы быть моим слугою!»



НЕДОУМЕНИЕ



Как не стыдно! Ты, такой не робкий,

Ты, в стихах поющий новолунье,

И дриад, и глохнущие тропки,  — 

Испугался маленькой колдуньи!



Испугался глаз ее янтарных,

Этих детских, слишком алых губок,

Убоявшись чар ее коварных,

Не посмел испить шипящий кубок?



Был испуган пламенной отравой

Светлых глаз, где только искры видно?

Испугался девочки кудрявой?

О, поэт, тебе да будет стыдно!



ОБРЕЧЕННАЯ



Бледные ручки коснулись рояля

Медленно, словно без сил.

Звуки запели, томленьем печаля.

Кто твои думы смутил,

Бледная девушка, там, у рояля?



Тот, кто следит за тобой,

 — Словно акула за маленькой рыбкой-

Он твоей будет судьбой!

И не о добром он мыслит с улыбкой,

Тот, кто стоит за тобой.



С радостным видом хлопочут родные:

Дочка — невеста! Их дочь!

Если и снились ей грезы иные,  — 

Грезы развеются в ночь!

С радостным видом хлопочут родные.



Светлая церковь, кольцо,

Шум, поздравления, с образом мальчик..

Девушка скрыла лицо,

Смотрит с тоскою на узенький пальчик,

Где загорится кольцо.



* * *



На солнце, на ветер, на вольный простор

Любовь уносите свою!

Чтоб только не видел ваш радостный взор

Во всяком прохожем судью.

Бегите на волю, в долины, в поля,

На травке танцуйте легко

И пейте, как резвые дети шаля,

Из кружек больших молоко.

О, ты, что впервые смущенно влюблен,

Доверься превратностям грез!

Беги с ней на волю, под ветлы, под клен,

Под юную зелень берез;

Пасите на розовых склонах стада,

Внимайте журчанию струй;

И друга, шалунья, ты здесь без стыда

В красивые губы целуй!

Кто юному счастью прошепчет укор?

Кто скажет: «Пора!» забытью?

 —  На солнце, на ветер, на вольный простор

Любовь уносите свою!



Шолохово, февраль 1910



ОТ ЧЕТЫРЕХ ДО СЕМИ



В сердце, как в зеркале, тень,

Скучно одной — и с людьми...

Медленно тянется день

От четырех до семи!

К людям не надо — солгут,

В сумерках каждый жесток.

Хочется плакать мне. В жгут

Пальцы скрутили платок.

Если обидишь — прощу,

Только меня не томи!

 — Я бесконечно грущу

От четырех до семи.





 ВОЛЕЙ ЛУНЫ



Мы выходим из столовой

Тем же шагом, как вчера:

В зале облачно-лиловой

Безутешны вечера!

Здесь на всем оттенок давний,

Горе всюду прилегло,

Но пока открыты ставни,

Будет облачно-светло.

Всюду ласка легкой пыли.

(Что послушней? Что нежней?)

Те, ушедшие, любили

Рисовать ручонкой в ней.

Этих маленьких ручонок

Ждут рояль и зеркала.

Был рояль когда-то звонок!

Зала радостна была!

Люстра, клавиш — всё звенело,

Увлекаясь их игрой...

Хлопнул ставень — потемнело,

Закрывается второй...

Кто там шепчет еле-еле?

Или ведоме не мертво?

Это струйкой льется в щели

Лунной ночи колдовство.

В зеркалах при лунном свете

Снова жив огонь зрачков,

И недвижен на паркете

След остывших башмачков.



ROUGE ЕТ BLEUE*



Девочка в красном и девочка в синем

Вместе гуляли в саду.

 —  «Знаешь, Алина, мы платьица скинем,

Будем купаться в пруду?».

Пальчиком тонким грозя,

Строго ответила девочка в синем:

 —  «Мама сказала — нельзя».

	   ====

Девушка в красном и девушка в синем

Вечером шли вдоль межи.

 — «Хочешь, Алина, все бросим, все кинем,

Хочешь, уедем? Скажи!»

Вздохом сквозь вешний туман

Грустно ответила девушка в синем:

 — «Полно! ведь жизнь — не роман»...

		   ===

Женщина в красном и женщина в синем

Шли по аллее вдвоем.

 — «Видишь, Алина, мы блекнем, мы стынем

Пленницы в счастье своем»...

С полуулыбкой из тьмы

Горько ответила женщина в синем:

 — «Что же? Ведь женщины мы!»

--------------

*Красное и голубое (фр.).



СТОЛОВАЯ



Столовая, четыре раза в день

Миришь на миг во всем друг друга чуждых.

Здесь разговор о самых скучных нуждах,

Безмолвен тот, кому ответить лень.



Все неустойчиво, недружелюбно, ломко,

Тарелок стук... Беседа коротка:

 — «Хотела в семь она придти с катка?»

 — «Нет, к девяти», — ответит экономка.



Звонок. — «Нас нет: уехали, скажи!»

 — «Сегодня мы обедаем без света»...

Вновь тишина, не ждущая ответа;

Ведут беседу с вилками ножи.



 — «Все кончили? Анюта, на тарелки!»

Враждебный тон в негромких голосах,

И все глядят, как на стенных часах

Одна другую догоняют стрелки.



Роняют стул... Торопятся шаги...

Прощай, о мир из-за тарелки супа!

Благодарят за пропитанье скупо

И вновь расходятся-до ужина враги.



ПАСХА В АПРЕЛЕ



Звон колокольный и яйца на блюде

Радостью душу согрели.

Что лучезарней, скажите мне, люди,

Пасхи в апреле?

Травку ласкают лучи, догорая,

С улицы фраз отголоски...

Тихо брожу от крыльца до сарая,

Меряю доски.

В небе, как зарево, внешняя зорька,

Волны пасхального звона...

Вот у соседей заплакал так горько

Звук граммофона,

Вторят ему бесконечно-уныло

Взвизги гармоники с кухни...

Многое было, ах, многое было...

Прошлое, рухни!

Нет, не помогут и яйца на блюде!

Поздно... Лучи догорели...

Что безнадежней, скажите мне, люди,

Пасхи в апреле?



Москва. Пасха, 1910



СКАЗКИ СОЛОВЬЕВА



О, эта молодость земная!

Все так старо — и все так ново!

У приоткрытого окна я

Читаю сказки Соловьева.



Я не дышу — в них все так зыбко!

Вдруг вздохом призраки развею?

Неосторожная улыбка

Спугнет волшебника и фею.



Порою смерть — как будто ласка,

Порою жить — почти неловко!

Блаженство в смерти, Звездоглазка!

Что жизнь, Жемчужная Головка?



Не лучше ль уличного шума

Зеленый пруд, где гнутся лозы?

И темной власти Чернодума

Не лучше ль сон Апрельской Розы?



Вдруг чей-то шепот: «Вечно в жмурки

Играть с действительностью вредно.

Настанет вечер, и бесследно

Растают в пламени Снегурки!



Все сны апрельской благодати

Июльский вечер уничтожит».

 — О, ты, кто мудр — и так некстати! — 

Я не сержусь. Ты прав, быть может...



Ты прав! Здесь сны не много значат,

Здесь лжет и сон, не только слово...

Но, если хочешь знать, как плачут,

Читай в апреле Соловьева!





КАРТИНКА С КОНФЕТЫ



На губках смех, в сердечке благодать,

Которую ни светских правил стужа,

Ни мненья лед не властны заковать.

Как сладко жить! Как сладко танцевать

В семнадцать лет под добрым взглядом мужа!



То кавалеру даст, смеясь, цветок,

То, не смутясь, подсядет к злым старухам,

Твердит о долге, теребя платок.

И страшно мил упрямый завиток

Густых волос над этим детским ухом.



Как сладко жить: удачен туалет,

Прическа сделана рукой искусной,

Любимый муж, успех, семнадцать лет...

Как сладко жить! Вдруг блестки эполет

И чей-то взор неумолимо-грустный.



О, ей знаком бессильно-нежный рот,

Знакомы ей нахмуренные брови

И этот взгляд... Пред ней тот прежний, тот,

Сказавший ей в слезах под Новый Год:

 — «Умру без слов при вашем первом слове!»



Куда исчез когда-то яркий гнев?

Ведь это он, ее любимый, первый!

Уж шепчет муж сквозь медленный напев:

 —  «Да ты больна?» Немного побледнев,

Она в ответ роняет: «Это нервы».



RICORDO Dl TIVOLI*



Мальчик к губам приложил осторожно свирель,

Девочка, плача, головку на грудь уронила...

 — Грустно и мило! — 

Скорбно склоняется к детям столетняя ель.



Темная ель в этой жизни видала так много

Слишком красивых, с большими глазами, детей

Нет путей

Им в нашей жизни. Их счастье, их радость — 

                                              у Бога



Море синет вдали, как огромный сапфир,

Детские крики доносятся с дальней лужайки,

В воздухе — чайки...

Мальчик играет, а девочке в друге весь мир...



Ясно читая в грядущем, их ель осенила,

Мощная, мудрая, много видавшая ель!

Плачет свирель...

Девочка, плача, головку на грудь уронила.



Берлин, лето 1910

-------------

* Воспоминание о Тиволи (итал.).



У КРОВАТКИ



                 Вале Генерозовой



 —  «Там, где шиповник рос аленький,

Гномы нашли колпачки»...

Мама у маленькой Валеньки

Тихо сняла башмачки.



 —  «Солнце глядело сквозь веточки,

К розе летела пчела»...

Мама у маленькой деточки

Тихо чулочки сняла.



 —  «Змей не прождал ни минуточки,

Свистнул, — и в горы скорей!»

Мама у сонной малюточки

Шелк расчесала кудрей.



 —  «Кошку завидевши, курочки

Стали с индюшками в круг»...

Мама у сонной дочурочки

Вынула куклу из рук.



 — «Вечером к девочке маленькой

Раз прилетел ангелок»...

Мама над дремлющей Валенькой

Кукле вязала чулок.



ТРИ ПОЦЕЛУЯ



 —  «Какие маленькие зубки!

И заводная! В парике!»

Она смеясь прижала губки

К ее руке.



 — «Как хорошо уйти от гула!

Ты слышишь скрипку вдалеке?»

Она задумчиво прильнула

К его руке.



 — «Отдать всю душу, но кому бы?

Мы счастье строим — на песке!»

Она в слезах прижала губы

К своей руке.



ДВА В КВАДРАТЕ



Не знали долго ваши взоры,

Кто из сестер для них «она»?

Здесь умолкают все укоры,  — 

Ведь две мы. Ваша ль то вина?



 — «Прошел он!» — «Кто из них? Который?

К обоим каждая нежна.

Здесь умолкают все укоры.  — 

Вас двое. Наша ль то вина?



СВЯЗЬ ЧЕРЕЗ СНЫ



Всё лишь на миг, что людьми создается.

Блекнет восторг новизны,

Но неизменной, как грусть, остается

Связь через сны.



Успокоенье... Забыть бы... Уснуть бы...

Сладость опущенных век...

Сны открывают грядущего судьбы,

Вяжут навек.



Всё мне, что бы ни думал украдкой,

Ясно, как чистый кристалл.

Нас неразрывной и вечной загадкой

Сон сочетал.



Я не молю: «О, Господь, уничтожи

Муку грядущего дня!»

Нет, я молю: «О пошли ему. Боже,

Сон про меня!»



Пусть я при встрече с тобою бледнею,

Как эти встречи грустны!

Тайна одна. Мы бессильны пред нею:

Связь через сны.



* * *



Не гони мою память! Лазурны края,

Где встречалось мечтание наше.

Будь правдивым: не скоро с такою, как я,

Вновь прильнешь ты к серебряной чаше.



Все не нашею волей разрушено. Пусть!  — 

Сладок вздох об утраченном рае!

Весь ты — майский! Тебе моя майская грусть.

Все твое, что пригрезится в мае.



Здесь не надо свиданья. Мы встретимся там,

Где на правду я правдой отвечу;

Каждый вечер по лёгким и зыбким мостам

Мы выходим друг другу навстречу.



Чуть завижу знакомый вдали силуэт,  — 

Бьется сердце то чаще, то реже...

Ты как прежде: не гневный, не мстительный, нет!

И глаза твои, грустные, те же.



Это грезы. Обоим нам ночь дорога,

Все преграды рушащая смело.

Но, проснувшись, мой друг, не гони, как врага,

Образ той, что солгать не сумела.



И когда он возникнет в вечерней тени

Под призывы былого напева,

Ты минувшему счастью с улыбкой кивни

И ушедшую вспомни без гнева.



ПРИВЕТ ИЗ ВАГОНА



Сильнее гул, как будто выше — зданья,

В последний раз колеблется вагон,

В последний раз... Мы едем... До свиданья,

Мой зимний сон!



Мой зимний сон, мой сон до слез хороший,

Я от тебя судьбой унесена.

Так суждено! Не надо мне ни ноши

В пути, ни сна.



Под шум вагона сладко верить чуду

И к дальним дням, еще туманным, плыть.

Мир так широк! Тебя в нем позабуду

Я может быть?



Вагонный мрак как будто давит плечи,

В окно струей вливается туман...

Мой дальний друг, пойми — все эти речи

Самообман!



Что новый край? Везде борьба со скукой,

Всё тот же смех и блестки тех же звезд,

И там, как здесь, мне будет сладкой мукой

Твой тихий жест.



9 июня 1910



ЗЕЛЕНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ



Целый вечер играли и тешились мы ожерельем

зеленых, до дна отражающих взоры, камней.

Ты непрочную нить потянул слишком сильно,

посыпались камни обильно,

При паденьи сверкая сильней.

Мы в тоске разошлись по своим неустроенным кельям.

                         

Не одно ожерелье вокруг наших  трепетных пальцев                     

Обовьется еще, отдавая нас новым огням.

Нам к сокровищам бездн все дороги открыты,

Наши жадные взоры не сыты,

И ко всем драгоценным камням

Направляем шаги мы с покорностью вечных скитальцев.



Пусть погибла виной одного из движений нежданных

Только раз в этом мире, лишь нам заблестевшая нить!

Пусть над пламенным прошлым холодные плиты!

Разве сможем мы те хризолиты

Придорожным стеклом заменить?

Нет, не надо замен! Нет, не надо подделок стеклянных!



***



Наши души, не правда ль, еще не привыкли к разлуке?

Все друг друга зовут трепетанием блещущих крыл!

Кто-то высший развел эти нежно-сплетенные руки,

Но о помнящих душах забыл.



Каждый вечер, зажженный по воле волшебницы кроткой,

Каждый вечер, когда над горами и в сердце туман,

К незабывшей душе неуверенно-робкой походкой

Приближается прежний обман.



Словно ветер, что беглым порывом минувшее будит

Ты из блещущих строчек опять улыбаешься мне.

Всё позволено, всё! Нас дневная тоска не осудит:

Ты из сна, я во сне...



Кто-то высший нас предал неназванно-сладостной муки!

(Будет много блужданий-скитаний средь снега и тьмы!)

Кто-то высший развел эти нежно-сплетенные руки...

Не ответственны мы!





КРОМЕ ЛЮБВИ



Не любила, но плакала. Нет, не любила, но все же

Лишь тебе указала в тени обожаемый лик.

Было все в нашем сне на любовь не похоже:

Ни причин, ни улик.



Только нам этот образ кивнул из вечернего зала,

Только мы — ты и я — принесли ему жалобный стих.

Обожания нить нас сильнее связала,

Чем влюбленность — других.



Но порыв миновал, и приблизился ласково кто-то,

Кто молиться не мог, но любил. Осуждать не спеши

Ты мне памятен будешь, как самая нежная нота

В пробужденьи души.



В этой грустной душе ты бродил, как в незапертом доме

(В нашем доме, весною...) Забывшей меня не зови!

Все минуты свои я тобою наполнила, кроме

Самой грустной — любви.



ПЛОХОЕ ОПРАВДАНЬЕ



Как влюбленность старо, как любовь забываемо-ново:

Утро в карточный домик, смеясь, превращает наш храм.

О мучительный стыд за вечернее лишнее слово!

О тоска по утрам!



Утонула в заре голубая, как месяц, трирема,

О прощании с нею пусть лучше не пишет перо!

Утро в жалкий пустырь превращает наш сад из Эдема...

Как влюбленность — старо!



Только ночью душе посылаются знаки оттуда,

Оттого все ночное, как книгу от всех береги!

Никому не шепни, просыпаясь, про нежное чудо:

Свет и чудо — враги!



Твой восторженный бред, светом розовых люстр золоченый,

Будет утром смешон. Пусть его не услышит рассвет!

Будет утром — мудрец, будет утром — холодный ученый

Тот, кто ночью — поэт.



Как могла я, лишь ночью живя и дыша, как могла я

Лучший вечер отдать на терзанье январскому дню?

Только утро виню я, прошедшему вздох посылая,

Только утро виню!



ПРЕДСКАЗАНЬЕ



 — «У вас в душе приливы и отливы!»

Ты сам сказал, ты это понял сам!

О, как же ты, не верящий часам,

Мог осудить меня за миг счастливый?



Что принесет грядущая минута?

Чей давний образ вынырнет из сна?

Веселый день, а завтра ночь грустна...

Как осуждать за что-то, почему-то?



О, как ты мог! О, мудрый, как могли вь

Сказать «враги» двум белым парусам?

Ведь знали вы... Ты это понял сам:

В моей душе приливы и отливы!



ОБА ЛУЧА



Солнечный? Лунный? О мудрые Парки,

Что мне ответить? Ни воли, ни сил!

Луч серебристый молился, а яркий

Нежно любил.



Солнечный? Лунный? Напрасная битва!

Каждую искорку, сердце, лови!

В каждой молитве — любовь, и молитва

В каждой любви!



Знаю одно лишь: погашенных в плаче

Жалкая мне не заменит свеча.

Буду любить, не умея иначе  — 

Оба луча!



Weisser Hirsch, лето 1910



ДЕТСКАЯ



Наша встреча была — в полумраке беседа

Полувзрослого с полудетьми.

Хлопья снега за окнами, песни метели...

Мы из детской уйти не хотели,

Вместо сказки не жаждали бреда...

Если можешь — пойми!



Мы любили тебя — как могли, как умели;

Целый сад в наших душах бы мог расцвести,

Мы бы рай увидали воочью!..

Но, испуганы зимнею ночью,

Мы из детской уйти не посмели...

Если можешь — прости!



РАЗНЫЕ ДЕТИ



Есть тихие дети. Дремать на плече

У ласковой мамы им сладко и днем.

Их слабые ручки не рвутся к свече, -

Они не играют с огнем.



Есть дети — как искры: им пламя сродни.

Напрасно их учат: «Ведь жжется, не тронь!»

Они своенравны (ведь искры они!)

И смело хватают огонь.



Есть странные дети: в них дерзость и страх.

Крестом потихоньку себя осеня,

Подходят, не смеют, бледнеют в слезах

И плача бегут от огня.



Мой милый! Был слишком небрежен твой суд:

«Огня побоялась — так гибни во мгле!»

Твои обвиненья мне сердце грызут

И душу пригнули к земле.



Есть странные дети: от страхов своих

Они погибают в туманные дни.

Им нету спасенья. Подумай о них

И слишком меня не вини!



Ты душу надолго пригнул мне к земле...

-Мой милый, был так беспощаден твой суд!-

Но все же я сердцем твоя — и во мгле

«За несколько светлых минут!»



НАША ЗАЛА



Мне тихонько шепнула вечерняя зала

Укоряющим тоном, как няня любовно:

 —  «Почему ты по дому скитаешься, словно

Только утром приехав с вокзала?

         ===

Беспорядочной грудой разбросаны вещи,

Погляди, как растрепаны пыльные ноты!

Хоть как прежде с покорностью смотришь в

Но шаги твои мерные резче.

         ===

В этом дремлющем доме ты словно чужая,

Словно грустная гостья, без силы к утехам.

Никого не встречаешь взволнованным смехе

Ни о ком не грустишь, провожая.

          ===

Много женщин видала на долгом веку я,

 —  В этом доме их муки, увы, не случайны!  — 

Мне в октябрьский вечер тяжелые тайны

Не одна поверяла, тоскуя.

          ===

О, не бойся меня, не противься упрямо:

Как столетняя зала внимает не каждый!

Всё скажи мне, как всё рассказала однажды

Мне твоя одинокая мама.

          ===

Я слежу за тобою внимательным взглядом,

Облегчи свою душу рассказом нескорым!

Почему не с тобой он, тот милый, с которых

Ты когда-то здесь грезила рядом?»

          ===

 —  «К смелым душам, творящим лишь страсти веленье,

Он умчался, в моей не дождавшись прилива.

Я в решительный вечер была боязлива,

Эти муки — мое искупленье.

          ===

Этим поздним укором я душу связала,

Как предателя бросив ее на солому,

И теперь я бездушно скитаюсь по дому,

Словно утром приехав с вокзала».





***



По тебе тоскует наша зала,

 — Ты в тени ее видал едва — 

По тебе тоскуют те слова,

Что в тени тебе я не сказала.

Каждый вечер я скитаюсь в ней,

Повторяя в мыслях жесты, взоры...

На обоях прежние узоры,

Сумрак льется из окна синей;

Те же люстры, полукруг дивана,

(Только жаль, что люстры не горят!)

Филодендронов унылый ряд,

По углам расставленных без плана.

Спичек нет, — уж кто-то их унес!

Серый кот крадется из передней...

Это час моих любимых бредней,

Лучших дум и самых горьких слез.

Кто за делом, кто стремится в гости..

По роялю бродит сонный луч.

Поиграть? Давно потерян ключ!

О часы, свой бой унылый бросьте!

По тебе тоскуют те слова,

Что в тени услышит только зала.

Я тебе так мало рассказала,  — 

Ты в тени меня видал едва!



***



Ваши белые могилки рядом,

Ту же песнь поют колокола

Двум сердцам, которых жизнь была

В зимний день светло расцветшим садом.



Обо всем сказав другому взглядом,

Каждый ждал. Но вот из-за угла

Пронеслась смертельная стрела,

Роковым напитанная ядом.



Спите ж вы, чья жизнь богатым садом

В зимний день, средь снега, расцвела...

Ту же песнь вам шлют колокола,

Ваши белые могилки — рядом.



Weisser Hirsch, лето 1910



«ПРОСТИ» НИНЕ



Прощай! Не думаю, чтоб снова

Нас в жизни Бог соединил!

Поверь, не хватит наших сил

Для примирительного слова.

Твой нежный образ вечно мил,

Им сердце вечно жить готово,  — 

Но все ж не думаю, чтоб снова

Нас в жизни Бог соединил!



ЕЕ СЛОВА



-«Слова твои льются, участьем согреты,

Но темные взгляды в былом».

 — «Не правда ли, милый, так смотрят портреты,

Задетые белым крылом?»

 — «Слова твои — струи, вскипают и льются,

Но нежные губы в тоске».

 — «Не правда ли, милый, так дети смеются

Пред львами на красном песке?»



-«Слова твои — песни, в них вызов и силы.

Ты снова, как прежде, бодра»...



-«Так дети бодрятся, не правда ли, милый,

Которым в кроватку пора?»





СЕРДЦА И ДУШИ



Души в нас — залы для редких гостей,

Знающих прелесть тепличных растений.

В них отдыхают от скорбных путей

Разные милые тени.



Тесные келейки — наши сердца.

В них заключенный один до могилы.

В келью мою заточен до конца

Ты без товарища, милый!





НАДПИСЬ В АЛЬБОМ



Пусть я лишь стих в твоем альбоме,

Едва поющий, как родник;

(Ты стал мне лучшею из книг,

А их немало в старом доме!)

Пусть я лишь стебель, в светлый миг

Тобой, жалеющим, не смятый;

(Ты для меня цветник богатый,

Благоухающий цветник!)

Пусть так. Но вот в полуистоме

Ты над страничкою поник...

Ты вспомнишь всё... Ты сдержишь крик.

 — Пусть я лишь стих в твоем альбоме!



ЗИМОЙ



Снова поют за стенами

Жалобы колоколов...

Несколько улиц меж нами,

Несколько слов!

Город во мгле засыпает,

Серп серебристый возник,

Звездами снег осыпает

Твой воротник.

Ранят ли прошлого зовы?

Долго ли раны болят?

Дразнит заманчиво-новый,

Блещущий взгляд.



Сердцу он (карий иль синий?)

Мудрых важнее страниц!

Белыми делает иней

Стрелы ресниц...

Смолкли без сил за стенами

Жалобы колоколов.

Несколько улиц меж нами,

Несколько слов!



Месяц склоняется чистый

В души поэтов и книг,

Сыплется снег на пушистый

Твой воротник.





ТАК БУДЕТ



Словно тихий ребенок, обласканный тьмой,

С бесконечным томленьем в блуждающем взоре,

Ты застыл у окна. В коридоре

Чей-то шаг торопливый — не мой!

           ===

Дверь открылась... Морозного ветра струя...

Запах свежести, счастья... Забыты тревоги...

Миг молчанья, и вот на пороге

Кто-то слабо смеется — не я!

           ===

Тень трамваев, как прежде, бежит по стене,

Шум оркестра внизу осторожней и глуше...

 — «Пусть сольются без слов наши души!»

Ты взволнованно шепчешь — не мне!

           ===

 — «Сколько книг!.. Мне казалось... Не надо огня:

Так уютней... Забыла сейчас все слова я»...

Видят беглые тени трамвая

На диване с тобой — не меня!





ПРАВДА



           Vitam impendere vero*.



Мир утомленный вздохнул от смятений,

Розовый вечер струит забытье...

Нас разлучили не люди, а тени,

Мальчик мой, сердце мое!

           ===

Высятся стены, туманом одеты,

Солнце без сил уронило копье...

В мире вечернем мне холодно. Где ты,

Мальчик мой, сердце мое?

           ===

Ты не услышишь. Надвинулись стены,

Все потухает, сливается все...

Не было, нет и не будет замены,

Мальчик мой, сердце мое!



Москва, 27 августа 1910

------------------

* Отдать жизнь за правду (лат.).





СТУК В ДВЕРЬ



Сердце дремлет, но сердце так чутко,

Помнит все: и блаженство, и боль.

Те лучи догорели давно ль?

Как забыть тебя, грустный малютка,

Синеглазый малютка король?

           ===

Ты, как прежде, бредешь чрез аллею,

Неуступчив, надменен и дик;

На кудрях — золотящийся блик...

Я молчу, я смущенно не смею

Заглянуть тебе в гаснущий лик.

           ===

Я из тех, о мой горестный мальчик,

Что с рожденья не здесь и не там.

О, внемли запоздалым мольбам!

Почему ты с улыбкою пальчик

Приложил осторожно к губам?

           ===

В бесконечность ступень поманила,

Но, увы, обманула ступень:

Бесконечность окончилась в день!

Я для тени тебе изменила,

Изменила для тени мне тень.



СЧАСТЬЕ



 — «Ты прежде лишь розы ценила,

В кудрях твоих венчик другой.

Ты страстным цветам изменила?»

 — «Во имя твое, дорогой!»



 — «Мне ландышей надо в апреле,

Я в мае топчу их ногой.

Что шепчешь в ответ еле-еле?»

 — «Во имя твое, дорогой!»



 — «Мне мил колокольчик-бубенчик,

Его я пребуду слугой.

Ты молча срываешь свой венчик?»

 — «Во имя твое, дорогой!»



НЕВЕСТАМ МУДРЕЦОВ



Над ними древность простирает длани,

Им светит рок сияньем вещих глаз,

Их каждый миг — мучительный экстаз.

Вы перед ними — щепки в океане!

Для них любовь — минутный луч в тумане,

Единый свет немеркнущий — для вас.

           ===

Вы лишь в любви таинственно-богаты,

В ней всё: пожар и голубые льды,

Последний луч и первый луч звезды,

Все ручейки, все травы, все закаты!..

 —  Над ними лик склоняется Гекаты,

Им лунной Греции цветут сады...

           ===

Они покой находят в Гераклите,

Орфея тень им зажигает взор...

А что у вас? Один венчальный флёр!

Вяжите крепче золотые нити

И каждый миг молитвенно стелите

Свою любовь, как маленький ковер!



ЕЩЕ МОЛИТВА



И опять пред Тобой я склоняю колени,

В отдаленьи завидев Твой звездный венец.

Дай понять мне, Христос, что не всё только тени

Дай не тень мне обнять, наконец!



Я измучена этими длинными днями

Без заботы, без цели, всегда в полумгле...

Можно тени любить, но живут ли тенями

Восемнадцати лет на земле?



И поют ведь, и пишут, что счастье вначале!

Расцвести всей душой бы ликующей, всей!

Но не правда ль: ведь счастия нет, вне печали?

Кроме мертвых, ведь нету друзей?



Ведь от века зажженные верой иною

Укрывались от мира в безлюдьи пустынь?

Нет, не надо улыбок, добытых ценою

Осквернения высших святынь.



Мне не надо блаженства ценой унижений.

Мне не надо любви! Я грущу-не о ней.

Дай мне душу, Спаситель, отдать — только тени

В тихом царстве любимых теней.



Москва осень, 1910



ОСУЖДЕННЫЕ



             Сестрам Тургеневым



У них глаза одни и те же

И те же голоса.

Одна цветок неживше-свежий,

Другая луч, что блещет реже,

В глазах у третьей — небо. Где же

Такие встретишь небеса?



Им отдала при первой встрече

Я чаянье свое.

Одна глядит, как тают свечи,

Другая вся в капризной речи,

А третьей так поникли плечи,

Что плачешь за нее.



Одна, безмолвием пугая,

Под игом тишины;

Еще изменчива другая,

А третья ждет, изнемогая...

И все, от жизни убегая,

Уже осуждены.



Москва, осень 1910



ИЗ СКАЗКИ В ЖИЗНЬ



Хоть в вагоне темном и неловко,

Хорошо под шум колес уснуть!

Добрый путь. Жемчужная Головка,

Добрый путь!



Никому — с участьем или гневно — 

Не позволь в былое заглянуть.

Добрый путь, погибшая царевна,

Добрый путь!







В ЗЕРКАЛЕ КНИГИ М. Д.-В.



Это сердце — мое! Эти строки — мои!

Ты живешь, ты во мне, Марселина!

Уж испуганный стих не молчит в забытьи,

И слезами растаяла льдина.



Мы вдвоем отдались, мы страдали вдвоем,

Мы, любя, полюбили на муку!

Та же скорбь нас пронзила и тем же копьем,

И на лбу утомленно-горячем своем

Я прохладную чувствую руку.



Я, лобзанья прося, получила копье!

Я, как ты, не нашла властелина!..

Эти строки — мои! Это сердце — мое!

Кто же, ты или я — Марселина?



ЭСТЕТЫ



Наши встречи, — только ими дышим все мы,

Их предчувствие лелея в каждом миге,  — 

Вы узнаете, разрезав наши книги.

Всё, что любим мы и верим — только темы.



Сновидение друг другу подарив, мы

Расстаемся, в жажде новых сновидений,

Для себя и для другого-только тени,

Для читающих об этом — только рифмы.



ОНИ И МЫ



Героини испанских преданий

Умирали, любя,

Без укоров, без слез, без рыданий.

Мы же детски боимся страданий

И умеем лишь плакать, любя.



Пышность замков, разгульность охоты,

Испытанья тюрьмы,  — 

Всё нас манит, но спросят нас: «Кто ты?»

Мы согнать не сумеем дремоты

И сказать не сумеем, кто мы.



Мы все книги подряд, все напевы!

Потому на заре

Детский грех непонятен нам Евы.

Потому, как испанские девы,

Мы не гибнем, любя, на костре.



* * *



Безнадежно-взрослый Вы? О, нет!

Вы дитя и Вам нужны игрушки,

Потому я и боюсь ловушки,

Потому и сдержан мой привет.

Безнадежно-взрослый Вы? О, нет!



Вы дитя, а дети так жестоки:

С бедной куклы рвут, шутя, парик,

Вечно лгут и дразнят каждый миг,

В детях рай, но в детях все пороки, -

Потому надменны эти строки.



Кто из них доволен дележом?

Кто из них не плачет после елки?

Их слова неумолимо-колки,

В них огонь, зажженный мятежом.

Кто из них доволен дележом?



Есть, о да, иные дети — тайны,

Темный мир глядит из темных глаз.

Но они отшельники меж нас,

Их шаги по улицам случайны.

Вы — дитя. Но все ли дети — тайны?!



Москва, 27 ноября 1910



МАМЕ



Как много забвением темным

Из сердца навек унеслось!

Печальные губы мы помним

И пышные пряди волос,



Замедленный вздох над тетрадкой

И в ярких рубинах кольцо,

Когда над уютной кроваткой

Твое улыбалось лицо.



Мы помним о раненых птицах

Твою молодую печаль

И капельки слез на ресницах,

Когда умолкала рояль.



В СУББОТУ



Темнеет... Готовятся к чаю...

Дремлет Ася под маминой шубой.

Я страшную сказку читаю

О старой колдунье беззубой.



О старой колдунье, о гномах,

О принцессе, ушедшей закатом.

Как жутко в лесах незнакомых

Бродить ей с невидящим братом!



Одна у колдуньи забота:

Подвести его к пропасти прямо!

Темнеет... Сегодня суббота,

И будет печальная мама.



Темнеет... Не помнишь о часе.

Из столовой позвали нас к чаю.

Клубочком свернувшейся Асе

Я страшную сказку читаю.



«КУРЛЫК»



Детство: молчание дома большого,

Страшной колдуньи оскаленный клык;

Детство: одно непонятное слово,

Милое слово «курлык».



Вдруг беспричинно в парадной столовой

Чопорной гостье покажешь язык

И задрожишь и заплачешь под слово,

Глупое слово «курлык».



Бедная Fraulein' в накидке лиловой,

Шею до боли стянувший башлык,  — 

Все воскресает под милое слово,

Детское слово «курлык».



----------------

* Барышня (нем.).



ПОСЛЕ ПРАЗДНИКА



У мамы сегодня печальные глазки,

Которых и дети и няня боятся.

Не смотрят они на солдатика в каске

И даже не видят паяца.



У мамы сегодня прозрачные жилки

Особенно сини на маленьких ручках.

Она не сердита на грязные вилки

И детские губы в тянучках.



У мамы сегодня ни песен, ни сказки,

Бледнее, чем прежде, холодные щечки,

И даже не хочет в правдивые глазки

Взглянуть она маленькой дочке.



В КЛАССЕ



Скомкали фартук холодные ручки,

Вся побледнела, дрожит баловница.

Бабушка будет печальна: у внучки

Вдруг — единица!



Смотрит учитель, как будто не веря

Этим слезам в опустившемся взоре.

Ах, единица большая потеря!

Первое горе!



Слезка за слезкой упали, сверкая,

В белых кругах уплывает страница...

Разве учитель узнает, какая

Боль — единица?



НА БУЛЬВАРЕ



В небе — вечер, в небе — тучки,

В зимнем сумраке бульвар.

Наша девочка устала,

Улыбаться перестала.

Держат маленькие ручки

Синий шар.



Бедным пальчикам неловко:

Синий шар стремится вдаль.

Не дается счастье даром!

Сколько муки с этим шаром!

Миг — и выскользнет веревка.

Что останется? Печаль.



Утомились наши ручки,

 —  В зимнем сумраке бульвар.

Наша детка побежала,

Ручки сонные разжала...

Мчится в розовые тучки

Синий шар.



СОВЕТ



«Если хочешь ты папе советом помочь»,

Шепчет папа любимице-дочке,

«Будут целую ночь, будут целую ночь

Над тобою летать ангелочки.



Блещут крылышки их, а на самых концах

Шелестят серебристые блестки.

Что мне делать, дитя, чтоб у мамы в глазах

Не дрожали печальные слезки?



Плещут крылышки их и шумят у дверей.

Все цвета ты увидишь, все краски!

Чем мне маме помочь? Отвечай же скорей!»

 — «Я скажу: расцелуй ее в глазки!



А теперь ты беги (только свечку задуй

И сложи аккуратно чулочки).

И сильнее беги, и сильнее целуй!

Будут, папа, летать ангелочки?»



МАЛЬЧИК С РОЗОЙ



Хорошо невзрослой быть и сладко

О невзрослом грезить вечерами!

Вот в тени уютная кроватка

И портрет над нею в темной раме.



На портрете белокурый мальчик

Уронил увянувшую розу,

И к губам его прижатый пальчик

Затаил упрямую угрозу.



Этот мальчик был любимец графа,

С колыбели грезивший о шпаге,

Но открыл он, бедный, дверцу шкафа,

Где лежали тайные бумаги.



Был он спрошен и солгал в ответе,

Затаив упрямую угрозу.

Только розу он любил на свете

И погиб изменником за розу.



Меж бровей его застыла складка,

Он печален в потемневшей раме...

Хорошо невзрослой быть и сладко

О невзрослом плакать вечерами!



КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ АСЕ



Спи, царевна! Уж в долине

Колокол затих,

Уж коснулся сумрак синий

Башмачков твоих.



Чуть колышутся березы,

Ветерок свежей.

Ты во сне увидишь слезы

Брошенных пажей.



Тронет землю легким взмахом

Трепетный плюмаж.

Обо всем шепнет со страхом

Непокорный паж.



Будут споры... и уступки,

(Ах, нельзя без них!)

И коснутся чьи-то губки

Башмачков твоих.



ПОДРАСТАЮЩЕЙ



Опять за окнами снежок

Светло украсил ель...

Зачем переросла, дружок,

Свою ты колыбель?



Летят снежинки, льнут ко всем

И тают без числа...

Зачем, ты, глупая, зачем

Ее переросла?



В ней не давила тяжесть дней,

В ней так легко спалось!

Теперь глаза твои темней

И золото волос...



Широкий мир твой взгляд зажег,

Но счастье даст тебе ль?

Зачем переросла, дружок,

Свою ты колыбель?



ВОЛШЕБНИК



Непонятный учебник,

Чуть умолкли шаги, я на стул уронила скорей.

Вдруг я вижу: стоит у дверей

И не знает, войти ли и хитро мигает волшебник.



До земли борода,

Темный плащ розоватым огнем отливает...

И стоит и кивает

И кивая глядит, а под каждою бровью — звезда.



Я навстречу и мигом

Незнакомому гостю свой стул подаю.

«Знаю мудрость твою,

Ведь и сам ты не друг непонятным и путаным книгам.



Я устала от книг!

Разве сердце от слов напечатанных бьется?»

Он стоит и смеется:

«Ты, шалунья, права! Я для деток веселый шутник.



Что для взрослых — вериги,

Для шалуньи, как ты, для свободной души — волшебство.

Так проси же всего!»

Я за шею его обняла: «Уничтожь мои книги!



Я веселья не вижу ни в чем,

Я на маму сержусь, я с учителем спорю.

Увези меня к морю!

Посильней обними и покрепче укутай плащом!



Надоевший учебник

Разве стоит твоих серебристых и пышных кудрей?»

Вдруг я вижу: стоит у дверей

И не знает, уйти ли и грустно кивает волшебник.



ПЕРВАЯ РОЗА



Девочка мальчику розу дарит,

Первую розу с куста.

Девочку мальчик целует в уста,

Первым лобзаньем дарит.



Солнышко скрылось, аллея пуста.

Стыдно в уста целовать!

Девочка, надо ли было срывать

Первую розу с куста?



ИСПОВЕДЬ



Улыбаясь, милым крошкой звали,

Для игры сажали на колени...

Я дрожал от их прикосновений

И не смел уйти, уже неправый.

А они упрямца для забавы

Целовали!



В их очах я видел океаны,

В их речах я пенье ночи слышал.

«Ты поэт у нас! В кого ты вышел?»

Сколько горечи в таких вопросах!

Ведь ко мне клонился в темных косах

Лик Татьяны!



На заре я приносил букеты,

У дверей шепча с последней дрожью:

«Если да, — зачем же мучить ложью?

Если нет, — зачем же целовали?»

А они с улыбкою давали

Мне конфеты.



ДЕВОЧКА-СМЕРТЬ



Луна омывала холодный паркет

Молочной и ровной волной.

К горячей щеке прижимая букет,

Я сладко дремал под луной.



Сияньем и сном растревожен вдвойне,

Я сонные глазки открыл,

И девочка-смерть наклонилась ко мне,

Как розовый ангел без крыл.



На тоненькой шее дрожит медальон,

Румянец струится вдоль щек,

И видно бежала: чуть-чуть запылен

Ее голубой башмачок.



Затейлив узор золотой бахромы,

В кудрях бирюзовая нить.

«Ты — маленький мальчик, я — девочка: мы

Дорогою будем шалить.



Надень же (ты — рыцарь) мой шарф кружевной!»

Я молча ей подал букет...

Молочной и ровной, холодной волной

Луна омывала паркет.



МАЛЬЧИК-БРЕД



Алых роз и алых маков

Я принес тебе букет.

Я ни в чем не одинаков,

Я — веселый мальчик-бред.



Свечку желтую задую,  — 

Будет розовый фонарь.

Диадему золотую

Я надену, словно царь.



Полно, царь ли? Я волшебник,

Повелитель сонных царств,

Исцеляющий лечебник

Без пилюль и без лекарств.



Что лекарства! Что пилюли!

Будем, детка, танцевать!

Уж летит верхом на стуле

Опустевшая кровать.



Алый змей шуршит и вьется,

А откуда, — мой секрет!

Я смеюсь, и всё смеется.

Я — веселый мальчик-бред!



ПРИНЦ И ЛЕБЕДИ



В тихий час, когда лучи неярки

И душа устала от людей,

В золотом и величавом парке

Я кормлю спокойных лебедей.



Догорел вечерний праздник неба.

(Ах, и небо устает пылать!)

Я стою, роняя крошки хлеба

В золотую, розовую гладь.



Уплывают беленькие крошки,

Покружась меж листьев золотых.

Тихий луч мои целует ножки

И дрожит на прядях завитых.



Затенен задумчивой колонной,

Я стою и наблюдаю я,

Как мой дар с печалью благосклонной

Принимают белые друзья.



В темный час, когда мы всё лелеем,

И душа томится без людей,

Во дворец по меркнущим аллеям

Я иду от белых лебедей.



ЗА КНИГАМИ



«Мама, милая, не мучь же!

Мы поедем или нет?»

Я большая, — мне семь лет,

Я упряма, — это лучше.



Удивительно упряма:

Скажут нет, а будет да.

Не поддамся никогда,

Это ясно знает мама.



«Поиграй, возьмись за дело,

Домик строй». — «А где картон?»

«Что за тон?» — «Совсем не тон!

Просто жить мне надоело!



Надоело... жить... на свете,

Все большие — палачи,

Давид Копперфильд»... —  «Молчи!

Няня, шубу! Что за дети!»



Прямо в рот летят снежинки...

Огонечки фонарей...

«Ну, извозчик, поскорей!

Будут, мамочка, картинки?»



Сколько книг! Какая давка!

Сколько книг! Я все прочту!

В сердце радость, а во рту

Вкус соленого прилавка.



НЕРАВНЫЕ БРАТЬЯ



«Я колдун, а ты мой брат».

«Ты меня посадишь в яму!»

«Ты мой брат и ты не рад?»

«Спросим маму!»



«Хорошо, так ты солдат».

«Я всегда играл за даму!»

«Ты солдат и ты не рад?»

«Спросим маму!»



«Я придумал: акробат».

«Не хочу такого сраму!»

«Акробат — и ты не рад?»

«Спросим маму!»



СКУЧНЫЕ ИГРЫ



Глупую куклу со стула

Я подняла и одела.

Куклу я на пол швырнула:

В маму играть — надоело!



Не поднимаясь со стула

Долго я в книгу глядела.

Книгу я на пол швырнула:

В папу играть — надоело!



МЯТЕЖНИКИ



Что за мука и нелепость

Этот вечный страх тюрьмы!

Нас домой зовут, а мы

Строим крепость.



Как помочь такому горю?

Остается лишь одно:

Изловчиться — и в окно,

Прямо к морю!



Мы — свободные пираты,

Смелым быть — наш первый долг.

Ненавистный голос смолк.

За лопаты!



Слов не слышно в этом вое,

Ветер, море, — всё за нас.

Наша крепость поднялась,

Мы — герои!



Будет славное сраженье.

Ну, товарищи, вперед!

Враг не ждет, а подождет

Умноженье.



ЖИВАЯ ЦЕПОЧКА



Эти ручки кто расцепит,

Чья тяжелая рука?

Их цепочка так легка

Под умильный детский лепет.



Кто сплетенные разнимет?

Перед ними каждый — трус!

Эту тяжесть, этот груз

Кто у мамы с шеи снимет?



А удастся, — в миг у дочки

Будут капельки в глазах.

Будет девочка в слезах,

Будет мама без цепочки.



И умолкнет милый лепет,

Кто-то всхлипнет; скрипнет дверь.

Кто разнимет их теперь

Эти ручки, кто расцепит?



БАЯРД



За умноженьем-черепаха,

Зато чертенок за игрой,

Мой первый рыцарь был без страха,

Не без упрека, но герой!



Его в мечтах носили кони,

Он был разбойником в лесу,

Но приносил мне на ладони

С магнолий снятую росу.



Ему на шее загорелой

Я поправляла талисман,

И мне, как он чужой и смелой,

Он покорялся, атаман!



Улыбкой принц и школьник платьем,

С кудрями точно из огня,

Учителям он был проклятьем

И совершенством для меня!



За принужденье мстил жестоко, — 

Великий враг чернил и парт!

И был, хотя не без упрека,

Не без упрека, но Баярд!



МАМА НА ДАЧЕ



Мы на даче: за лугом Ока серебрится,

Серебрится, как новый клинок.

Наша мама сегодня царица,

На головке у мамы венок.



Наша мама не любит тяжелой прически,  — 

Только время и шпильки терять!

Тихий лучик упал сквозь березки

На одну шелковистую прядь.



В небе облачко плыло и плакало, тая.

Назвала его мама судьбой.

Наша мама теперь золотая,

А венок у нее голубой.



Два веночка на ней, два венка, в самом деле:

Из цветов, а другой из лучей.

Это мы васильковый надели,

А другой, золотистый — ничей.



Скоро вечер: за лесом луна загорится,

На плотах заблестят огоньки...

Наша мама сегодня царица,

На головке у мамы венки.



ЖАР-ПТИЦА



              Максу Волошину



Нет возможности, хоть брось!

Что ни буква — клякса,

Строчка вкривь и строчка вкось,

Строчки веером, — все врозь!

Нету сил у Макса!



 — «Барин, кушать!» Что еда!

Блюдо вечно блюдо

И вода всегда вода.

Что еда ему, когда

Ожидает чудо?



У больших об этом речь,

А большие правы.

Не спешит в постельку лечь,

Должен птицу он стеречь,

Богатырь кудрявый.



Уж часы двенадцать бьют,

(Бой промчался резкий),

Над подушкой сны встают

В складках занавески.



Промелькнет — не Рыба-Кит,

Трудно ухватиться!

Точно радуга блестит!

Почему же не летит

Чудная Жар-Птица?



Плакать — глупо. Он не глуп,

Он совсем не плакса,

Не надует гордых губ,  — 

Ведь Жар-Птица, а не суп

Ожидает Макса!



Как зарница! На хвосте

Золотые блестки!

Много птиц, да все не те...

На ресницах в темноте

Засияли слезки.



Он тесней к окну приник:

Серые фигуры...

Вдалеке унылый крик...

 —  В эту ночь он всё постиг,

Мальчик белокурый!



«ТАК»



«Почему ты плачешь?» — «Так».

«Плакать «так» смешно и глупо.

Зареветь, не кончив супа!

Отними от глаз кулак!



Если плачешь, есть причина.

Я отец и я не враг.

Почему ты плачешь?» — «Так».

«Ну, какой же ты мужчина?



Отними от глаз кулак!

Что за нрав такой? Откуда?

Рассержусь, и будет худо!

Почему ты плачешь?» — «Так».



МОЛИТВА В СТОЛОВОЙ



Самовар отшумевший заглох;

Погружается дом в полутьму.

Мне счастья не надо, — ему

Отдай мое счастье. Бог!



Зимний сумрак касается роз

На обоях и ярких углей.

Пошли ему вечер светлей,

Теплее, чем мне, Христос!



Я сдержу и улыбку и вздох,

Я с проклятием рук не сожму,

Но только — дай счастье ему,

О, дай ему счастье. Бог!



* * *



Мы с тобою лишь два отголоска:

Ты затихнул, и я замолчу.

Мы когда-то с покорностью воска

Отдались роковому лучу.



Это чувство сладчайшим недугом

Наши души терзало и жгло.

Оттого тебя чувствовать другом

Мне порою до слез тяжело.



Станет горечь улыбкою скоро,

И усталостью станет печаль.

Жаль не слова, поверь, и не взора,

Только тайны утраченной жаль!



От тебя, утомленный анатом,

Я познала сладчайшее зло.

Оттого тебя чувствовать братом

Мне порою до слез тяжело.



ЮНГЕ



Сыплют волны, с колесами споря,

Серебристые брызги вокруг.

Ни смущения в сердце, ни горя,  — 

Будь счастливым, мой маленький друг!



В синеву беспокойного моря

Выплывает отважный фрегат.

Ни смущения в сердце, ни горя,  — 

Будь счастливым, мой маленький брат!