1913



* * *



Посвящаю эти строки

Тем, кто мне устроит гроб.

Приоткроют мой высокий

Ненавистный лоб.



Измененная без нужды,

С венчиком на лбу,

Собственному сердцу чуждой

Буду я в гробу.



Не увидят на лице:

«Все мне слышно! Все мне видно!

Мне в гробу еще обидно

Быть как все».



В платье белоснежном — с детства

Нелюбимый цвет! —

Лягу - с кем-то по соседству?—

До скончанья лет.



Слушайте! — Я не приемлю!

Это—западня!

Не меня опустят в землю,

Не меня.



Знаю! — Все сгорит дотла!

И не приютит могила

Ничего, что я любила,

Чем жила.



Москве, весна 1913



* * *



Идешь, на меня похожий,

Глаза устремляя вниз.

Я их опускала—тоже!

Прохожий, остановись!



Прочти — слепоты куриной

И маков набрав букет—

Что звали меня Мариной

И сколько мне было лет.



Не думай, что здесь—могила,

Что я появлюсь, грозя...

Я слишком сама любила

Смеяться, когда нельзя!



И кровь приливала к коже,

И кудри мои вились...

Я тоже была, прохожий!

Прохожий, остановись!



Сорви себе стебель дикий

И ягоду ему вслед:

Кладбищенской земляники

Крупнее и слаще нет.



Но только не стой угрюмо,

Главу опустив на грудь.

Легко обо мне подумай,

Легко обо мне забудь.



Как луч тебя освещает!

Ты весь в золотой пыли...

— И пусть тебя не смущает

Мой голос из-под земли.



Коктебель, 3 мая 1913



* * *



Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я — поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет,



Ворвавшимся, как маленькие черти,

В святилище, где сон и фимиам,

Моим стихам о юности и смерти,

— Нечитанным стихам!



Разбросанным в пыли по магазинам,

Где их никто не брал и не берет,

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.



Коктебель, 13 мая 1913



* * *



Солнцем жилки налиты — не кровью -

На руке, коричневой уже.

Я одна с моей большой любовью

К собственной моей душе.



Жду кузнечика, считаю до ста,

Стебелек срываю и жую...

— Странно чувствовать так сильно

                        и так просто

Мимолетность жизни — и свою.



15 мая 1913



* * *



Вы, идущие мимо меня

К не моим и сомнительным чарам, —

Если б знали вы, сколько огня,

Сколько жизни, растраченной даром,



И какой героический пыл

На случайную тень и на шорох...

— И как сердце мне испепелил

Этот даром истраченный порох!



О летящие в ночь поезда,

Уносящие сон на вокзале...

Впрочем, знаю я, что и тогда

Не узнали бы вы — если б знали —



Почему мои речи резки

В вечном дыме моей папиросы, -

Сколько темной и грозной тоски

В голове моей светловолосой.



17 мая 1913



* * *



Сердце, пламени капризней,

В этих диких лепестках,

Я найду в своих стихах

Все, чего не будет в жизни.



Жизнь подобна кораблю:

Чуть испанский замок—мимо!

Все, что неосуществимо,

Я сама осуществлю.



Всем случайностям навстречу!

Путь — не все ли мне равно?

Пусть ответа не дано, —

Я сама себе отвечу!



С детской песней на устах

Я иду — к какой отчизне?

- Все, чего не будет в жизни

Я найду в своих стихах!



Коктебель. 22 мая 1913



* * *



Мальчиком, бегущим резво,

Я предстала Вам.

Вы посмеивались трезво

Злым моим словам:



«Шалость — жизнь мне, имя — шалость.

Смейся, кто не глуп!»

И не видели усталость

Побледневших губ.



Вас притягивали луны

Двух огромных глаз.

— Слишком розовой и юной

Я была для Вас!



Тающая легче снега,

Я была—как сталь.

Мячик, прыгнувший с разбега

Прямо на рояль,



Скрип песка под зубом, или

Стали по стеклу...

— Только Вы не уловили

Грозную стрелу



Легких слов моих, и нежность

Гнева напоказ...

— Каменную безнадежность

Всех моих проказ!



29 мая 1913



* * *



Я сейчас лежу ничком

— Взбешенная! — на постели.

Если бы Вы захотели

Быть моим учеником,



Я бы стала в тот же миг

— Слышите, мой ученик? —



В золоте и в серебре

Саламандра и Ундина.

Мы бы сели на ковре

У горящего камина.



Ночь, огонь и лунный лик...

— Слышите, мой ученик?



И безудержно - мой конь

Любит бешеную скачку! —

Я метала бы в огонь

Прошлое — за пачкой пачку:



Старых роз и старых книг.

— Слышите, мой ученик? —



А когда бы улеглась

Эта пепельная груда, —

Господи, какое чудо

Я бы сделала из Вас!



Юношей воскрес старик!

— Слышите, мой ученик? —



А когда бы Вы опять

Бросились в капкан науки,

Я осталась бы стоять,

Заломив от счастья руки.



Чувствуя, что ты — велик!

— Слышите, мой ученик?



1 июня 1913



* * *



Идите же! — Мой голос нем

И тщетны все слова.

Я знаю, что ни перед кем

Не буду я права.



Я знаю: в этой битве пасть

Не мне, прелестный трус!

Но, милый юноша, за власть

Я в мире не борюсь.



И не оспаривает Вас

Высокородный стих.

Вы можете—из-за других—

Моих не видеть глаз,



Не слепнуть на моем огне,

Моих не чуять сил...

Какого демона во мне

Ты в вечность упустил!



Но помните, что будет суд,

Разящий, как стрела,

Когда над головой блеснут

Два пламенных крыла.



11 июля 1913



АСЕ



1



Мы быстры и наготове,

Мы остры.

В каждом жесте, в каждом взгляде,

                    в каждом слове.-

Две сестры.



Своенравна наша ласка

И тонка,

Мы из старого Дамаска —

Два клинка.



Прочь, гумно и бремя хлеба,

И волы!

Мы — натянутые в небо

Две стрелы!



Мы одни на рынке мира

Без греха.

Мы — из Вильяма Шекспира

Два стиха.



11 июля 1913



2



Мы — весенняя одежда

Тополей,

Мы—последняя надежда

Королей.



Мы на дне старинной чаши,

Посмотри:

В ней твоя заря, и наши

Две зари.



И прильнув устами к чаше,

Пей до дна.

И на дне увидишь наши

Имена.



Светлый взор наш смел и светел

И во зле.

— Кто из вас его не встретил

На земле?



Охраняя колыбель и мавзолей,

Мы — последнее виденье

Королей.



11 июля 1913



СЕРГЕЮ ЭФРОН-ДУРНОВО



1



Есть такие голоса,

Что смолкаешь, им не вторя,

Что предвидишь чудеса.

Есть огромные глаза

Цвета моря.



Вот он встал перед тобой:

Посмотри на лоб и брови

И сравни его с собой!

То усталость голубой,

Ветхой крови.



Торжествует синева

Каждой благородной веной.

Жест царевича и льва

Повторяют кружева

Белой пеной.



Вашего полка — драгун,

Декабристы и версальцы!

И не знаешь — так он юн —

Кисти, шпаги или струн

Просят пальцы.



Коктебель, 19 июля 1913



2



Как водоросли Ваши члены,

Как ветви мальмэзонских ив...

Так Вы лежали в брызгах пены,

Рассеянно остановив



На светло-золотистых дынях

Аквамарин и хризопраз

Сине-зеленых, серо-синих,

Всегда полузакрытых глаз.



Летели солнечные стрелы

И волны — бешеные львы.

Так Вы лежали, слишком белый

От нестерпимой синевы...



А за спиной была пустыня

И где-то станция Джанкой...

И тихо золотилась дыня

Под Вашей длинною рукой.



Так, драгоценный и спокойный,

Лежите, взглядом не даря,

Но взглянете—и вспыхнут войны,

И горы двинутся в моря,



И новые зажгутся луны,

И лягут радостные львы—

По наклоненью Вашей юной,

Великолепной головы.



1 августа 1913



БАЙРОНУ



Я думаю об утре Вашей славы,

Об утре Ваших дней,

Когда очнулись демоном от сна Вы

И богом для людей.



Я думаю о том, как Ваши брови

Сошлись над факелами Ваших глаз,

О том, как лава древней крови

По Вашим жилам разлилась.



Я думаю о пальцах — очень длинных —

В волнистых волосах,

И обо всех — в аллеях и в гостиных —

Вас жаждущих глазах.



И о сердцах, которых — слишком юный

Вы не имели времени прочесть

В те времена, когда всходили луны

И гасли в Вашу честь.



Я думаю о полутемной зале,

О бархате, склоненном к кружевам,

О всех стихах, какие бы сказали

Вы — мне, я — Вам.



Я думаю еще о горсти пыли,

Оставшейся от Ваших губ и глаз...

О всех глазах, которые в могиле.

О них и нас.



Ялта. 24 сентября 1913



ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ



Я подымаюсь победой дороге,

Пыльной, звенящей, крутой.

Не устают мои легкие ноги

Выситься над высотой.



Слева — крутая спина Аю-Дага,

Синяя бездна — окрест.

Я вспоминаю курчавого мага

Этих лирических мест.



Вижу его на дороге и в гроте...

Смуглую руку у лба...

— Точно стеклянная на повороте

Продребезжала арба...—



Запах — из детства—какого-то дыма

Или каких-то племен. ..

Очарование прежнего Крыма

Пушкинских милых времен.



Пушкин! — Ты знал бы по первому взору,

Кто у тебя на пути.

И просиял бы, и под руку в гору

Не предложил мне идти.



Не опираясь о смуглую руку,

Я говорила б, идя,

Как глубоко презираю науку

И отвергаю вождя,



Как я люблю имена и знамена,

Волосы и голоса,

Старые вина и старые троны,

— Каждого встречного пса! —



Полуулыбки в ответ на вопросы,

И молодых королей...

Как я люблю огонек папиросы

В бархатной чаще аллей,



Комедиантов и звон тамбурина,

Золото и серебро,

Неповторимое имя: Марина,

Байрона и болеро,



Ладанки, карты, флаконы и свечи,

Запах кочевий и шуб,

Лживые, в душу идущие, речи

Очаровательных губ.



Эти слова: никогда и навеки,

За колесом — колею...

Смуглые руки и синие реки,

— Ах, — Мариулу твою! —



Треск барабана — мундир властелина —

Окна дворцов и карет,

Рощи в сияющей пасти камина,

Красные звезды ракет...



Вечное сердце свое и служенье

Только ему. Королю!

Сердце свое и свое отраженье

В зеркале... — Как я люблю...



Кончено... — Я бы уж не говорила,

Я посмотрела бы вниз...

Вы бы молчали, так грустно, так мило

Тонкий обняв кипарис.



Мы помолчали бы оба — не так ли? —

Глядя, как где-то у ног,

В милой какой-нибудь маленькой сакле

Первый блеснул огонек.



И — потому что от худшей печали

Шаг — и не больше — к игре! —

Мы рассмеялись бы и побежали

За руку вниз по горе.



1 октября 1913



АЛЯ



       Ах, несмотря на гаданья друзей. 

       Будущее — непроглядно.

       В платьице—твой вероломный Тезей,

       Маленькая Ариадна.



Аля! — Маленькая тень

На огромном горизонте.

Тщетно говорю: не троньте.

Будет день —



Милый, грустный и большой,

День, когда от жизни рядом

Вся ты оторвешься взглядом

И душой.



День, когда с пером в руке

Ты на ласку не ответишь.

День, который ты отметишь

В дневнике.



День, когда летя вперед,

— Своенравно! — Без запрета! —

С ветром в комнату войдет—

Больше ветра!



Залу, спящую на вид,

И волшебную, как сцена,

Юность Шумана смутит

И Шопена...



Целый день — на скакуне,

А ночами — черный кофе,

Лорда Байрона в огне

Тонкий профиль.



Метче гибкого хлыста

Остроумье наготове,

Гневно сдвинутые брови

И уста.



Прелесть двух огромных глаз,

— Их угроза — их опасность —

Недоступность — гордость — страстность

В первый раз...



Благородным без границ

Станет профиль — слишком белый,

Слишком длинными ресшщ

Станут стрелы.



Слишком грустными — углы

Губ изогнутых и длинных,

И движенья рук невинных—

Слишком злы.



— Ворожит мое перо!

Аля! - Будет всё, что было:

Так же ново и старо,

Так же мило.



Будет — с сердцем не воюй,

Грудь Дианы и Минервы! —

Будет первый бал и первый

Поцелуй.



Будет «он» — ему сейчас

Года три или четыре...

- Аля! - Это будет в мире—

В первый раз.



Феодосия, 13 ноября 1913



* * *



Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.



Застынет всё, что пело и боролось,

Сияло и рвалось:

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.



И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет всё — как будто бы под небом

И не было меня!



Изменчивой, как дети, в каждой мине

И так недолго злой,

Любившей час, когда дрова в камине

Становятся золой,



Виолончель и кавалькады в чаще,

И колокол в селе...

— Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!



— К вам всем — что мне, ни в чем

не знавшей меры,

                 Чужие и свои?!

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.



И день и ночь, и письменно и устно:

За правду да и нет,

За то, что мне так часто — слишком грустно

И только двадцать лет,



За то, что мне — прямая неизбежность -

Прощение обид,

За всю мою безудержную нежность,

И слишком гордый вид,



За быстроту стремительных событий,

За правду, за игру...

— Послушайте! — Еще меня любите

За то, что я умру.



8 декабря 1913



* * *



Быть нежной, бешеной и шумной,

— Так жаждать жить! —

Очаровательной и умной,—

Прелестной быть!



Нежнее всех, кто есть и были,

Не знать вины...

— О возмущенье, что в могиле

Мы все равны!



Стать тем, что никому не мило,

— О, стать как лед! —

Не зная ни того, что было,

Ни что придет,



Забыть, как сердце раскололось

И вновь срослось,

Забыть свои слова и голос,

И блеск волос.



Браслет из бирюзы старинной —

На стебельке,

На этой узкой, этой длинной

Моей руке...



Как зарисовывая тучку

Издалека,

За перламутровую ручку

Бралась рука,



Как перепрыгивали ноги

Через плетень,

Забыть, как рядом по дороге

Бежала тень.



Забыть, как пламенно в лазури,

Как дни тихи...

— Все шалости свои, все бури

И все стихи!



Мое свершившееся чудо

Разгонит смех.

Я, вечно-розовая, буду

Бледнее всех.



И не раскроются — так надо —

— О, пожалей! —

Ни для заката, ни для взгляда,

Ни для полей —



Мои опущенные веки.

— Ни для цветка! —

Моя земля, прости навеки,

На все века.



И так же будут таять луны

И таять снег,

Когда промчится этот юный,

Прелестный век.



Феодосия, Сочельник 1913



ГЕНЕРАЛАМ ДВЕНАДЦАТОГО ГОДА



                     Сергею



Вы, чьи широкие шинели

Напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели

И голоса.



И чьи глаза, как бриллианты,

На сердце вырезали след —

Очаровательные франты

Минувших лет.



Одним ожесточеньем воли

Вы брали сердце и скалу, —

Цари на каждом бранном поле

И на балу.



Вас охраняла длань Господня

И сердце матери. Вчера —

Малютки-мальчики, сегодня —

Офицера.



Вам все вершины были малы

И мягок — самый черствый хлеб,

О молодые генералы

Своих судеб!



======



Ах, на гравюре полустертой,

В один великолепный миг,

Я встретила, Тучков-четвертый,

Ваш нежный лик,



И вашу хрупкую фигуру,

И золотые ордена...

И я, поцеловав гравюру,

Не знала сна.



О, как — мне кажется — могли вы

Рукою, полною перстней,

И кудри дев ласкать—и гривы

Своих коней.



В одной невероятной скачке

Вы прожили свой краткий век...

И ваши кудри, ваши бачки

Засыпал снег.



Три сотни побеждало—трое!

Лишь мертвый не вставал с земли.

Вы были дети и герои,

Вы всё могли.



Что так же трогательно-юно,

Как ваша бешеная рать?..

Вас златокудрая Фортуна

Вела, как мать.



Вы побеждали и любили

Любовь и сабли острие —

И весело переходили

В небытие.



Феодосия, 26 декабря 1913



В ОТВЕТ НА СТИХОТВОРЕНИЕ



Горько таить благодарность

И на чуткий призыв отозваться не сметь,

В приближении видеть коварность

И где правда, где ложь угадать не суметь.



Горько на милое слово

Принужденно шутить, одевая ответы в броню.

Было время — я жаждала зова

И ждала, и звала. (Я того, кто не шел, — не виню



Горько и стыдно скрываться,

Не любя, но ценя и за ценного чувствуя боль,

На правдивый призыв не суметь отозваться, —

Тяжело мне играть эту первую женскую роль!



(1913-1914)



* * *



Ты, чьи сны еще непробудны,

Чьи движенья еще тихи,

В переулок сходи Трехпрудный,

Если любишь мои стихи.



О, как солнечно и как звездно

Начат жизненный первый том,

Умоляю—пока не поздно,

Приходи посмотреть наш дом!



Будет скоро тот мир погублен,

Погляди на него тайком,

Пока тополь еще не срублен

И не продан еще наш дом.



Этот тополь! Под ним ютятся

Наши детские вечера.

Этот тополь среди акаций

Цвета пепла и серебра.



Этот мир невозвратно-чудный

Ты застанешь еще, спеши!

В переулок сходи Трехпрудный,

В эту душу моей души.



<1913>



ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК



Сам не ведая как,

Ты слетел без раздумья,

Знак любви и безумья,

Восклицательный знак!



Застающий врасплох

Тайну каждого........

.  .  .  .

Заключительный вздох!



В небо кинутый флаг —

Вызов смелого жеста.

Знак вражды и протеста,

Восклицательный знак!



<1913>



* * *



Взгляните внимательно и если возможно — нежнее.

И если возможно — подольше с нее не сводите очей

Она перед вами—дитя с ожерельем на шее

И локонами до плечей.



В ней—все, что вы любите, все, что, летя вокруг света

Вы уже не догоните — как поезда ни быстры.

Во мне говорят не влюбленность поэта

И не гордость сестры.



Зовут ее Ася: но лучшее имя ей — пламя,

Которого не было, нет и не будет вовеки ни в ком.

И помните лишь, что она не навек перед вами.

Что все мы умрем...



1913



* * *



В тяжелой мантии торжественных обрядов,

Неумолимая, меня не встреть.

На площади, под тысячами взглядов,

Позволь мне умереть.



Чтобы лился на волосы и в губы

Полуденный огонь.

Чтоб были флаги, чтоб гремели трубы

И гарцевал мой конь.



Чтобы церквей сияла позолота,

В раскаты грома превращался гул,

Чтоб из толпы мне юный кто-то

И кто-то маленький кивнул.



В лице младенца ли, в лице ли рока

Ты явишься — моя мольба тебе:

Дай умереть прожившей одиноко

Под музыку в толпе.



Феодосия, 1913



* * * 



Вы родились певцом и пажем.

Я — с золотом в кудрях.

Мы — молоды, и мы еще расскажем

О королях.



Настроив лютню и виолу,

Расскажем в золоте сентябрьских аллей,

Какое отвращение к престолу

У королей.



В них — демон самообороны,

Величия их возмущает роль, —

И мой король не выдержит корону,

Как ваш король.



Напрасно перед их глазами

Мы простираемся в земной пыли, —

И — короли — они не знают сами,

Что — короли!



1913



* * *



Макс Волошин первый был,

Нежно Майенку любил,

Предприимчивый Бальмонт

Звал с собой за горизонт,

Вячеслав Иванов сам

Пел над люлькой по часам:

Баю-баюшки-баю,

Баю Майенку мою.



1913